Фридрих Ницше и его концепция сверхчеловека

Немецкая интеллигенция, прекрасно образованная, воспитанная цветом европейской культуры - сонмом великих поэтов, философов и музыкантов, больше всего желала плодотворного развития идей и традиций самой передовой в то время в Европе немецкой культуры и лишь очень немногие видели необходимость радикальных перемен. Одним из них был Фридрих Ницше.

Фридрих Ницше родился 15 октября 1844 года в Реккене, Саксония. Отец и дед его были пасторами. Рано проявивший необычайную одаренность в поэзии и музыке, филолог по образованию, в двадцать пять лет он получил место профессора филологии в университете Базеля. Его считали надеждой немецкой филологии.

Великий Рихард Вагнер был его другом, хотя между ними было тридцать лет разницы. Его книги великолепны с точки зрения языка, увлекательны для чтения и полны потрясающих по новизне идей. И тем не менее практически все они были встречены в штыки как как критикой, так и читающей публикой, прижизненная слава Ницше носила скандальный характер.

Очевид- - 3 - но, дело было именно в его идеях.

Поворотным моментом в становлении концепций Ницше стало прочтение им книги малоизвестного в те годы Артура Шопенгауэра 'Мир как Воля и Представление'. 'Я понял его, как если бы он писал для меня', - так скажет Ницше о своем учителе.

Несомненно, в Шопенгауэре его привлекла идея Воли, которая, по определению автора, есть внутренняя сущность субъекта, для которого мир есть объект созерцания - Представление. Воля также оказывается у Шопенгауэра внутренней сущностью всех сил, созидающих мир. Все есть в своей сущности воля, она лишь объективируется временем и пространством, становясь волей к жизни (термин, мимо которого Ницше пройти не мог). Нисходя по ступеням объективации (пространство и время, платоновские идеи, силы природы, всякая деятельность человека), Воля предстает объективному познанию лишь в виде объектов, определенных этими ступенями объективации.

Именно их рассматривает мышление и потому в своей сущности Воля остается для него непознаваемой. И лишь гений искусства - благодаря чистому созерцанию и неординарной силе фантазии - способен познать и выразить в поэзии, живописи и музыке вечную идею Воли.

Высочайшее положение среди искусств занимает музыка, свободная от оков языка и потому не только отражающая идеи, но и непосредственно отражающая Мировую волю.

Метафизика Шопенгауэра захватила мятежный дух Ницше, в его Воле он увидел вечную пламенную волю к свободе, а творческого гения, которым руководит сама Мировая Воля, он увидел в Рихарде Ваг- - 4 - нере.

Вагнеру посвящена первая книга Ницше - 'Рождение трагедии из духа музыки', сразу же вызвавшая скандал.

Поступательное движение в искусстве, по Ницше, 'связано с двойственностью аполлонического и дионисического начал'. Мистерии дионисического культа символизируют жизнь человека в таинственном и великолепном мире, его инстинктивное единение с природой. 'Дионисическое искусство хочет убедить нас в вечной радостности существования, но только искать эту радостность мы должны не в явлениях, а за явлениями'. Аполлоническое же, напротив, это 'полное чувство меры, самоограничение, свобода от диких порывов'. В досократической Греции эти начала, борясь и соединяясь, создали великое искусство трагедии, которая 'возникла из трагического хора' (а хор - это отголосок дионисийских праздников), который 'разряжается аполлоническим миром образов'. Трагедия, таким образом, отразила противоречия в человеческом мироощущении, борьбу с природой и с самим собой, как с ее частью.

Именно в этом качестве греческая трагедия стала одной из основ всей европейской культуры.

Однако уже 'огромное циклопическое око Сократа, в котором никогда не сверкало безумие художнического вдохновения', разбило это единство двух начал, уничтожив трагедию. Ницше обвиняет Сократа в насаждении неслыханной тирании разума и морали, вытеснившей дионисическую свободу духа в бессознательное и заменившей ее инструкциями по эксплуатации жизни. Таким образом в истории культуры и че- - 5 - ловеческого сознания происходит 'вечная борьба между теоретическим и трагическим миропониманиями', между, с одной стороны, ханжеством и скукой и , с другой стороны, свободой и весельем.

Причем последнее всячески подавляется общественными нормами, моралью и всяким идеализмом, объявленным Ницше 'мошенничеством высшего порядка'. С исчезновением дионисического духа связывается 'бросающееся в глаза ... вырождение греческого человека' и современное плачевное состояние человеческого духа.

Однако 'несомненные предзнаменования дают нам ручательство в том, что в современном нам мире происходит обратный процесс постепенного пробуждения дионисического духа!' 'Новым Эсхиллом' объявляет Ницше Рихарда Вагнера, в музыке которого он видит свидетельство возрождения трагического мифа в немецком духе, а с ним и новой жизни немецкого гения. Таким образом Фридрих Ницше начал проповедовать имморализм и возвращение к первозданной свободе, единение с природой посредством освобождения инстинктов из-под гнета морали и норм общественного порядка - идею Вечного Возвращения. В дальнейшем Ницше отказывается от союза с Шопенгауэром, порицая 'шопенгауэровскую слепую волю к морали', а также и от Вагнера с его 'неисправимым романтизмом'. Вагнера, как оказалось, гораздо больше заботил собственные успехи и популярность и он рассматривал Ницше как собственного агитатора. 'Человеческое, слишком человеческое' вышло с посвящением 'памяти Вольтера', что одно уже могло вызвать скандал, и с подзаголовком 'Книга для свободных - 6 - умов', хотя, как признается автор уже на первых страницах, 'когда мне это было нужно, я изобрел для себя и 'свободные умы'...таких умов нет и не было'. Однако он надеется, что 'наша Европа будет иметь среди своих сыновей завтрашнего и послезавтрашнего дня таких веселых и дерзких ребят'. Книга эта, составленная из девяти отделов, каждый из которых анализирует аспекты человеческого бытия в мире, человеческого общества и человеческого сознания показывает, как мало в человеке и его жизни подлинного величия и свободы, как сильно закрепостил он себя многочисленными представлениями и предрассудками, сложившимися в моральные установления и как спокойны и беззубы его мысль, наука, выхолощено искусство. Все это только лишь 'человеческое'. Всем этим 'человеческим' связаны людские души, и потому, чтобы могли появиться вновь (как когда-то существовавшие изначально), 'свободные умы', душа должна испытать, 'как решающее событие своей жизни' испытать 'великий разрыв' со всем этим безнадежно человеческим. 'Лучше умереть, чем жить здесь'...и это 'здесь' , это 'дома' есть все, что она любила доселе!' Выпутываясь из тягчайшей антиномии: мораль или свобода, Ницше предполагает, что традиционная мораль, извне предписывающая человеку целую систему запретов и декретов, могла опираться только на презумпцию несвободы. Выбор в пользу свободы диктуется взрывом внутренних сил человеческой души, изначально свободной и вечно стремящейся вернуться в лоно свободной воли. - 7 - 'Этот первый взрыв силы и воли к самоопределению, самоустановлению ценностей, эта воля к свободной воле' - приводит душу , в которой зреет свободный ум и нарастает 'все более опасное любопытство': 'Нельзя ли перевернуть все ценности? И, может быть, добро есть зло( А Бог - выдумка и ухищрение дьявола? И, может быть, в последней своей основе все ложно?...' Такие мысли обрекают свободный ум на томительное одиночество, но в нем видит Ницше единственный путь к 'зрелой свободе духа'. Свободный ум живет уже 'вне оков любви и ненависти,вне 'да' и 'нет', добровольно близким и добровольно далеким'. Огромное количество вещей он видит далеко под собой, они его не заботят и не касаются. Он становится 'господином над собой, над собственными добродетелями', прежде бывшими его господами, а теперь ставшими 'орудиями наряду с другими орудиями'. 'Довольно, свободный ум знает отныне, какому 'ты должен' он повиновался, и знает также, на что он теперь способен и что ему теперь - позволено...' Познав это, свободные умы познают теперь и свою задачу 'испытать душой и телом самые разнообразные и противоречивые бедствия и радости в качестве искателей приключений и путешественников вокруг того внутреннего мира, который зовется 'человеком', в качестве измерителей каждого 'выше', каждого 'сверх иного'... В сущности, речь идет о некоем аналоге коперниканской парадигмы: Я, вращавшееся прежде вокруг объективного мира ценностей (моральных, религиозных, научных, каких угодно - человеческих), отказывается впредь быть периферией этого центра и хочет са- - 8 - мо стать центром, самолично определяющим себе меру и качество собственной ценностной галактики. Таким образом Ницше приходит к тому, что стать по-настоящему свободным умом значит, прочувствовав и испытав все человеческое, подняться над ним и обратиться в сверхчеловека.

Поздний Ницше пишет уже книги, обращенные в пустоту, которую должен заполнить собой сверхчеловек.

Отчаявшись встретить понимание у современников, он указывает в подзаголовках адрес своего читателя, столь же абсурдный, сколь и конкретный: 'книга для всех и ни для кого', 'прелюдия к философии будущего'. Неправильно было бы полагать, что это означает 'эти книги не для вас, мои современники'. Но, как и в случае с 'Человеческим, слишком человеческим', книгой, которую Ницше адресовал 'свободным умам', которых он сам же и выдумал, эти его книги не для сверхчеловека, ибо нет еще сверхчеловека, да они и не нужны будущему сверхчеловеку. Они призваны разбудить того, в ком есть способность увидеть и преодолеть нищету человеческого, они указывают читателю желанный образ сверхчеловека, образ его мыслей и действий, образ его бытия в мире, его отношений с миром и с самим собой. А также путь становления сверхчеловека.

Такова самая великолепная по написанию из книг Фридриха Ницше: 'Так говорил Заратустра.' Сам автор считал ее 'самой глубокой из всех книг, которыми обладает человечество'. Образ Заратустры - человека, идущего по пути становления сверхчеловека. В сущности, - 9 - этот путь намечен автором еще в 'Человеческом...', но здесь он детально проработан и облечен в форму притчи, написанной потрясающим стилем. Форма притчи заимствована из Библии и больше всего напоминает евангельские проповеди Иисуса Христа и рассказы о происходящих с ним и его учениками событиях.

Конечно же, сравнивать Христа и Заратустру не имеет смысла на этих страницах, хотя весьма вероятно, что именно такого сравнения и выбора между ними и желал от своего читателя Ницше, поскольку в своем читателе (если таковой найдется) он видел последователя для своего Заратустры, ибо 'кто пишет кровью и притчами, тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть'. Устами Заратустры три превращения духа в человеке выделяет Ницше: 'как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев'. Прежде всего на пути достижения свободы духа необходимо познать тяжесть, трудное, чтобы преодолеть свою слабость. 'Не значит ли это: унизиться, чтобы заставить страдать свое высокомерие?.. Все самое трудное берет на себя выносливый дух, подобно навьюченному верблюду...спешит и он в свою пустыню'. Так, 'взяв на себя все самое трудное', адепт пути обретает одиночество.

Последним 'драконом', 'господином' и 'богом', которого он обязан победить, является моральный императив 'ты должен'. В битве с ним он становится львом: 'дух льва говорит 'я хочу'. Таким образом он завоевывает себе право переоценки существующих ценностей и создания новых. 'Завоевать себе свободу и священное Нет даже - 10 - перед долгом - для этого, братья мои, надо стать львом'. Но само по себе это право и эта сила сказать 'нет' любой из предустановленных истин не является еще способностью к созданию новых ценностей.

Поэтому лев должен стать ребенком: 'Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения'. Стать ребенком - значит стать новым, отринув все прежние установления, вновь обрести вкус к 'игре созидания'. Играть с миром и с собой, как ребенок - то есть, возвращаясь к прежней терминологии Ницше, возродить в себе дионисическое начало. 'Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир'. Таков путь к сверхчеловеку. 'Сверхчеловек - смысл земли'. 'Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором'. 'Поистине, человек - это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принятьв себя грязный поток и не сделаться нечистым...сверхчеловек - это море, где может потонуть ваше великое презрение'. Самое высокое, что может пережить человек, учит Ницше - это 'час великого презрения'. Презрения к самому себе, к своим слабостям и порокам, к своей несправедливости, к 'жалкому довольству собою', называемому добродетелью. 'Но где же та молния, что лизнет вас своим языком? Где то безумие, что надо привить вам? Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он - эта молния, он это - 11 - безумие!' Фридрих Ницше попытался пройти путь к сверхчеловеку.

Итогом было безумие.